Роман черствов в знакомствах

НА МОНПАРНАСЕ. Газданов

Мастера студии «Ретроателье» воспроизвели сцены романа настолько правдоподобно, «Несчастный человек жесток и чёрств. . Шикарная история знакомства — как я уснул в маршрутке и встретил любовь. В ершалаимских сценах романа Михаила Афанасьевича С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств». =))). Цитаты из романа "Мастер и Маргарита". Знакомства для Android. © , polihousri.tk Несчастный человек жесток и черств.

Гульшагида поздоровалась с больными и сразу же прошла к койке новичка — Хайдара Зиннурова. Его привезли ночью в очень тяжелом состоянии. Он стонал и метался, хватал воздух раскрытым ртом, на вопросы не отвечал, руки и ноги холодные, пульс не прощупывался.

По словам жены, приступ у Зиннурова начался внезапно в десять вечера. Острые боли вспыхнули в области грудной клетки и не стихли после приема нитроглицерина.

В больнице ему сделали уколы морфия, атропина и кардиамина, дали кислородную подушку. У больного появился легкий румянец, одышка уменьшилась, обозначился, хоть и слабый, пульс. Лишь после этого его на носилках подняли наверх, в четвертую палату.

Сейчас Зиннурову опять стало хуже. Гульшагида распорядилась снова дать кислород, вызвала сестру, та сделала повторный кардиаминовый укол. Дыхание у больного стало ровнее, он открыл. Гульшагида склонилась над. Зиннуров показал на горло: Явилась встревоженная Магира-ханум — лечащий врач. Проверила пульс больного, укоризненно улыбнулась, словно хотела сказать: Магира-ханум — женщина лет сорока пяти, среднего роста, в меру полная. Глаза у нее большие, добрые; пухлые губы всегда сложены в застенчивую улыбку; брови и волосы черные.

С больными она разговаривает тихо и ласково, в каждом ее слове чувствуется неподдельная доброта. Позже, в кабинете врача, Магира-ханум показала Гульшагиде кардиограмму и анализы Зиннурова. Оставалось только принять во внимание первоначальный диагноз: Вечером Гульшагида, специально задержавшись в больнице, несколько раз заходила к Зиннурову. Послушаешь смешные рассказы выздоравливающего актера Николая Максимовича Любимова — и готова забыть, что находишься в больничной палате.

Но сегодня здесь тягостно. Слышались стоны и прерывистое дыхание Зиннурова. Всякий раз больные вопросительно смотрели на Гульшагиду. Она осторожно садилась у изголовья Зиннурова, проверяла пульс, прикладывала руку к горячему лбу.

Молодому врачу хотелось верить, что ее присутствие облегчает страдания больного, вселяет в него бодрость. Когда она возвращалась g дежурства, на улице было темно и холодно. А Гульшагида одета все в тот же легкий пыльник, что и утром, когда уходила на работу. Но она не боялась холода, шагала не торопясь. Улицы пустынны, только возле кинотеатров еще толпились люди.

Гульшагида смотрела на них с завистью. С того дня, как приехала в Казань, она еще ни разу не была в кино. А вот в Акъяре не пропускала почти ни одного фильма. Вдруг она остановилась, вскинула голову. Сама не заметила, куда забрела. Это — освещенные окна Тагировых. Сквозь занавеску она даже видит силуэт профессора.

На глаза Гульшагиды невольно навернулись слезы. Когда-то она могла свободно, без раздумий, заходить в этот дом. А теперь оставалось глядеть украдкой.

Но ведь Абузар Гиреевич пригласил. Нет, нет, сегодня у нее просто не хватает сил. Она зайдет как-нибудь в другой. Ночь прошла в тяжких раздумьях.

Но сколько ни думай — конца края нет безрадостным мыслям. И утро не принесло облегчения. Во всем теле тяжесть, движения скованные. Сердце сжимается от тревоги и тоски. Гульшагида пересилила себя — и пораньше отправилась в больницу. Хватит глупых мечтаний, пора взяться за ум. Если Абузар Гиреевич, хотя бы по рассеянности, все же не повторит приглашения зайти к ним, она постарается забыть дорогу к их дому. Впереди, по больничной лестнице взбегала молоденькая сестра Диляфруз.

Сегодня она как-то по-особенному кокетливо надела белую шапочку. Девушка оглянулась — из глаз струятся лучики света. Гульшагида окликнула ее, спросила, в каком состоянии Зиннуров. Гульшагида сняла плащ, надела белый халат, поправила перед зеркалом накрахмаленный колпачок. Дверь четвертой палаты открыта. Но Николай Максимович Любимов уже бодрствовал.

Инженер Андрей Балашов, привязанный лямками к кровати, спал, как скованный богатырь. Он совсем недавно перенес тяжелый инфаркт — вот его и привязали, чтоб не переворачивался, не делал резких движений во сне. Гульшагида кивком головы ответила на приветственную улыбку Николая Максимовича и прошла к койке Зиннурова.

Больной, услышав ее осторожные шаги, открыл глаза; взгляд его полон страдания. Лицо необычайно бледное, на кончике носа и губах синюшный оттенок; пульс по-прежнему слабый. Но сознание сегодня ясное, Зиннуров даже отвечал на вопросы врача, жаловался на неутихающую боль под левой лопаткой и тошноту. Одышка мучила только с вечера; сейчас в сердце осталось ощущение сдавленности.

Насколько было можно, Гульшагида успокоила больного. Потом вышла в коридор. Из окна видна садовая дорожка. Соседки Гульшагиды по общежитию только еще шли в больницу. Они смешались с толпой студентов, но их нельзя было спутать с зеленой молодежью. Слушатели курсов выглядели взрослей, серьезней. Это уже врачи со стажем. Им приходилось много раз переживать вместе со своими больными радость выздоровления, испытывать и горечь неудач, сознание своего бессилия перед губительной болезнью.

Приятно чувство победы над недугом, когда найден правильный путь лечения, но сколько терзаний выпадает на долю молодого врача при неудачах— и упреки совести за неправильный диагноз, и позднее раскаяние в неосмотрительности… Большинство слушателей курсов приехало из сел, из районных центров, где им в трудных случаях не с кем бывает посоветоваться.

Да и вообще профессия врачей трудна и беспокойна. Выпадают ночи, когда их по нескольку раз будят и увозят к больным. Крупный оранжево окрашенный кленовый лист опустился ей на плечо. Она сняла его, с любопытством подержала в руке и отдала моряку, а сама заторопилась войти в подъезд. В полукруглом вестибюле с высоким потолком и кафельным полом, куда спустилась Гульшагида, чтобы встретить своих коллег, она снова увидела этих троих людей.

Девушка уже сняла жакет, набросила на плечи халат. Вот она приблизилась к моряку, тихо сказала: Девушка в замешательстве остановилась. Минуту-другую постояла с опущенной головой и наконец обернулась. Темно-карие глаза ее влажно блестели. Моряк направился было к ней, но она быстро-быстро замахала худенькими руками, всем своим видом говоря: Как знать… с болезнью не шутят.

В голосе ее прозвучала такая боль, что Гульшагида вздрогнула, невольно взглянула на моряка. Тот сорвался с места, вмиг очутился рядом с девушкой.

Ее тонкие ноздри трепетали. Но тут же она обессиленно проговорила другое: Не будет тебе счастья со. Я очень, очень больна! У меня комбинированный порок!. Сотни людей приезжали из разных городов и сел, чтобы показаться.

Велики были его авторитет и добрая слава в народе. Он был одним из первых татарских врачей. Медицинский факультет Казанского университета он окончил в тысяча девятьсот одиннадцатом году. Еще в молодости Тагиров по праву считался способнейшим учеником знаменитого медика Казем-бека.

Возраст, опыт, многолетняя врачебная работа сделали имя Тагирова очень популярным. Не только в самой Казани, но и в республике было немало семей, в которых говорили: В Татарии и в соседних автономных республиках работали сотни его учеников, благодарные ему за науку.

Наконец, он был весьма заметным общественным деятелем; многократно участвовал в международных конференциях и конгрессах, выступая с программными докладами; читал лекции местному населению, печатал статьи в газетах и журналах, выступал по радио и телевидению.

Сегодня, как всегда, он был обходительным. Первым здоровался с врачами, сестрами, санитарками. Встретив в коридоре выздоравливающего, спрашивал о самочувствии.

Во всех его движениях угадывались энергия и сосредоточенность. Сегодня был день консультации. Профессор посмотрел на часы, кивнул. Не раз лежала в больницах, но лечение не дало результатов. Магира-ханум обстоятельно ответила на все вопросы.

Вся настороженная, девушка остановилась в дверях кабинета. Профессор пошел навстречу. В ответ девушка только покачала головой. Осень — это изобилие. Человек пожинает плоды своих трудов. А весна — это только цветочки. Улыбка его была мягкой, располагающей. В действительности же вся ее жизнь состояла из нескончаемых мучительных приступов болезни, усиливавшихся изо дня в день. Начиналось с того, что все тело сводили ужасные судороги; потом нестерпимо болели спина, сердце, суставы, казалось — кости дробятся, дышать становилось нечем, она задыхалась, руки и ноги холодели, лицо покрывалось бледностью, губы синели… Не помогали ни уколы, ни порошки, ни микстуры.

Иногда боли держались неделями, чуть отпускали, потом снова усиливались. Уже по одному тому, как стояла Асия у дверей, как садилась, как дышала, профессор понял, чем и в какой степени больна девушка. Но, как всегда, он не спешил с выводами. У каждой болезни свои разновидности, каждый организм болеет по-своему. Индивидуальный характер болезни можно установить лишь по рассказам самого больного и по наблюдениям. Некоторые врачи полагают, что в наше время главное — анализы.

Но профессор Тагиров считал, что какой бы умной ни была диагностическая машина, она никогда не заменит мышление врача, его опыт. Профессор задавал девушке самые разнообразные и неожиданные по своей простоте вопросы. И девушка давала столь же простые и прямые ответы. Кто ж его не любит. Горло не болит после мороженого? Профессор осмотрел у нее суставы рук и ног. Еще в старину один восточный врач сказал больному: Отвечая на дальнейшие его расспросы, девушка призналась: Что это за девушка, если не умеет танцевать!

А не бывает, Асия, так, что во время танца вдруг кольнет сердце? Оказывается, нередко случалось, когда девушка, с трудом окончив танец, уходила в другую комнату и сидела там, согнувшись от боли. Но рассказывать об этом ей не хотелось. Вера Павловна отвела Асию за ширму и велела раздеться.

В такие минуты Асия каждый раз готова была провалиться сквозь землю от стыда. Вот и сейчас, едва профессор приблизился к ширме, Асия схватила только что снятую кофточку, съежилась, глаза у нее расширились. Здесь нет ни мужчин, ни женщин, только доктора и больные. Закончив осмотр, Абузар Гиреевич вымыл руки, сел за стол, положив на стекло сплетенные пальцы. Асия, не в силах поднять глаз, вышла из-за ширмы.

Профессор показал ей на стул возле стола, он наблюдал за каждым ее движением. Наконец, прямо глядя ей в глаза, твердо сказал: Она, не удержавшись, крикнула: И повернулся к Магире-ханум: Асия непроизвольно оглянулась на дверь. Явилась вызванная звонком Диляфруз, увела Асию. Тагиров, заложив руки за спину, ходил по кабинету. А на самом деле он прежде всего бьет по сердцу и другим внутренним органам, бьет по нервной системе.

Тысячу раз был прав один французский врач, который сказал, что ревматизм только лижет шершавым языком суставы, но кусает сердце. И к вам, Магира-ханум, и к вам, Вера Павловна, у меня одна просьба: Ее душа полна волнениями и страхами, надо успокоить эту истерзанную душу, освободить от депрессии.

Вы обратили внимание на ее слова: Вот ей и практика, и материал для доклада. К какому сроку она должна приготовить доклад, Вера Павловна?. Вот-вот, времени у нее еще хватит. На нее со всех сторон устремились любопытные взгляды. Девушка, не глядя ни на кого, прошла к свободной койке у окна и легла, уставив глаза в потолок. Никому ни слова, ни капли внимания, будто глухонемая. Только на Диляфруз она покосилась краешком. Асия не лишена была характерных черт, свойственных большинству женщин.

Она — не признавала красоты других, выискивала у них какие-либо изъяны и, обнаружив эти изъяны, немного успокаивалась.

У Диляфруз, по мнению Асии, брови были слишком уж густые, а глаза чуть косили! Но губы… губы вызвали у Асии зависть: У Асии губы тоже без малейшего изъяна, но они какие-то невыразительные, не придают живости ее лицу. Диляфруз положила на тумбочку порошок. Ей вдруг захотелось сделать что-нибудь неприятное этой девушке с красивыми губами.

Почему она здорова, а Асия больна? Почему эта девушка счастлива с самого рождения, а Асия должна лучшие годы своей молодости валяться на жестких больничных койках? Диляфруз достала из кармана халата сложенную бумажку, передала девушке. И Диляфруз приветливо улыбнулась красивыми губами. На щеках у нее образовались ямочки, какие бывают у детей. Черные лучистые глаза ее засветились, как две живые звездочки.

Она зажмурилась и не открыла глаз до тех пор, пока Диляфруз не вышла. Едва сестра скрылась за дверью, Асия моментально схватила записку, быстро прочитала и опять сердито уставилась в потолок: Разве я по своей воле заболела, чтобы обидеть его?. Кто только не слышал слов: Однако сегодня в палатах удивительно свежо пахло яблоками, словно в каждой свалили по возу аниса или антоновки. Больные, как бы умиротворенные этим ароматом, лежат тихо, без стонов.

Они уже достаточно натерпелись и физической боли, и душевных мук, у некоторых и надежд на выздоровление мало, но в эту минуту они не думают ни о чем грустном, только бы не закрывали окон в яблоневый сад! Правда, в палатах заметно сквозит, но этот запах яблок так сладок, навевает так много воспоминаний, что не чувствуется излишняя прохлада.

Полы тщательно вымыты, палаты чисто убраны, пастели, салфетки — все белоснежное. После санитарок палатные сестры, а потом сама старшая сестра еще и еще раз заходили в палаты проверять порядок.

Вскоре прекратилась эта беготня. Всюду установилась почтительная, торжественная, тишина, какая бывает только перед профессорским обходом. Асия, натянув одеяло до подбородка, лежала, не отрывая возбужденного взгляда от двери. Когда в соседней палате послышался голос профессора, ее охватило еще большее волнение.

Она пришла к профессору с надеждой, а после разговора с ним едва тлеющая надежда стала превращаться в уверенность. Проснется Асия ночью и сразу вспомнит прием у профессора, снова слышит каждое его слово, представляет каждый его жест, выражение лица… Нет, кажется, профессор не обманывает ее, она и вправду поправится. Асии очень, очень хочется выздороветь. Но почему она не рассказала профессору или Магире-ханум, что ее тревожит?

Может быть, сегодня рассказать? И тут мгновенно ее глаза наполнились слезами жалости к себе, а щеки зарделись от стыда. Вот в дверях палаты показалась уже знакомая фигура профессора. У него седые, коротко подстриженные усы, на груди висит фонендоскоп. Профессора сопровождает целая свита врачей — мужчин и женщин. Мария Митрофановна, что вы скажете на это? И тут же перевел взгляд на соседку ее, молоденькую женщину. Сорт тоже надо знать. Возьмите антоновку — у нее же свой, неповторимый аромат.

Если положить антоновку в бочку с квашеной капустой да съесть после бани… М-м-м! В деревне это яблоко зарывают на зиму в сено. Вынешь из сена в январе или в феврале — антоновка благоухает всеми ароматами лугов. У Абузара Гиреевича такое веселое лицо, словно он только о яблоках и думает. А на самом деле быстрые его, внимательные глаза уже успели обежать все койки и определить самочувствие больных.

Он внимательно слушал доклад лечащего врача, иногда кивал в знак согласия, иногда погружался в раздумье. Он как-то по-своему осматривал больных, по-особенному выслушивал их объяснения, чуть склонив голову набок. И все же Асии порядком наскучило смотреть на одно и то. Из всей группы врачей она выделила одну молодую женщину.

Это ее видела Асия на лестнице в тот день, когда поступила в больницу. Но тогда девушка волновалась и плакала, не могла рассмотреть как следует.

В этот день ушли из жизни

Другое дело —. У женщины густые черные волосы, правильный овал лица, ровные, в ниточку брови. Только нос не удлиненный, без горбинки, а прямой, изящный. Если она татарка, то безусловно из окрестностей Нурлата, только там родятся такие красавицы. В прежние времена старики говорили о таких красавицах: Впрочем, этих тонкостей Асия уже не знала. Профессор направился к ее койке. Девушка еще старательней натянула одеяло, выставив только лоб да.

Он обратился к молодой женщине, привлекшей внимание Асии: Гульшагида склонилась над Асией, шепнула: Я приду к. В мужском отделении профессор зашел прежде всего к Исмагилу Хайретдинову. Несколько лет назад Исмагил уходил на войну здоровенным парнем, настоящим богатырем. Участвовал во многих боях, был бесстрашным воином.

Уже в конце войны, форсируя одну из немецких рек, он провалился под лед, захлебнулся. Кто-то все же успел вытянуть его за ворот шинели, влил в рот спирту и оставил на льду: Исмагил пришел в себя только в госпитале. Но прежнее здоровье не вернулось к. Сейчас он страдает несколькими болезнями: Он мучается уже семнадцать лет и, несмотря на постоянное лечение, тает, как свеча. Оставалось только поражаться живучести и терпению этого человека.

Но самого Исмагила профессор неизменно подбадривал: Если в четвертой палате нет тяжелобольных, не надейся, что артист Любимов будет лежать, прикусив язык. Как только состояние Зиннурова немного улучшилось, к Николаю Максимовичу вернулась его неуемная говорливость.

Они слишком волнуют. Ах, до чего же я дожил! Его юбилей отмечали во всесоюзном масштабе, в награду преподнесли воз адресов, два воза ваз, семь часов и неисправный телевизор. То стучит, то замрет. Иногда два раза стукнет — и остановится.

Вон и Гульшагида Бадриевна может подтвердить. Магира-ханум протянула Абузару Гиреевичу ленту последней электрокардиограммы. Пока профессор разглядывал ее, артист говорил, вздыхая: Кажется, мои дела плохи. Он передал ленту Магире-ханум, легонько тронул плечо Николая Максимовича. Это был ласковый и ободряющий жест. Дела у вас идут на поправку. Тагиров перешел к авиаинженеру Андрею Андреевичу Балашову. Большая, наголо бритая голова больного сливалась с белизной подушки.

Магира-ханум доложила, что инженер плохо спал в эту ночь, бредил, жаловался на боль в пояснице. Правда, болей в области сердца почти нет, одышка в последние дни не давала себя знать. Больной просит разрешения ложиться на бок. Несмотря на запрет, он все же работает.

Магира-ханум откинула край одеяла. Под ним лежала стопка книг, справочников. Была даже маленькая чертежная доска. Карандаш, чтобы не упал, был привязан ниткой к койке. Хорошо еще, что Магира-ханум не знала о большем нарушении режима: Все ожидали вспышки гнева у профессора, а он только предупредил строго, чтобы больной не утомлялся. Любимый труд, объяснил Абузар Гиреевич, самое лучшее лекарство. Он тщательно прослушал Балашова, задал еще несколько вопросов, затем встал, выпрямился, сказал Магире-ханумг— По-моему, следует разрешить ему лежать на боку.

Этой минуты Балашов ждал с нетерпением. Постоянно лежать на спине было для него ужасным мучением. Грудь словно придавлена тяжелым камнем, позвоночник как бы оцепенел, повернуться бы на бок хоть на одну минуту, не сесть — где уж там! Но вот желанная минута — и Балашов вдруг оробел, не решался пошевелить ни рукой, ни ногой.

Ведь немало ходило рассказов о том, как больные, перенесшие инфаркт, погибали при неосторожной попытке встать или повернуться.

Магира-ханум, Гульшагида, Вера Павловна тоже не остались безучастными. В палате стало тихо-тихо. Казалось, и больные и врачи затаили дыхание. Балашов переборол себя, медленно повернулся на правый бок и тут же заулыбался облегченно.

Но лицо профессора было еще сосредоточенным, он не выпускал руку больного, потом еще раз прослушал его сердце и лишь после этого сказал: И в ту же секунду у всех оживились лица. Артист дал волю чувствам — сцепил ладони, потряс ими. Балашов принялся благодарить врачей, но Абузар Гиреевич перебил: Это был уже третий или четвертый осмотр профессором Зиннурова. Состояние Зиннурова по сравнению с первыми днями заметно улучшилось.

Боли в области сердца уменьшились, дышать стало легче. Только сон еще не налаживался: Сегодня ночью невыносимо давило грудь. Лицо еще и сейчас бледное. Ритм пульса на запястье неровный, а пульс сонных артерий не прощупывался.

Тоны сердца глухие, и хрипы в легких еще остались. Но профессор подметил и нечто другое, ободряюще сказал: Когда Абузар Гиреевич закончил очередную лекцию, кто-то из врачей, приехавших на курсы усовершенствования, задал вопрос: Почему вы не показываете ее нам? Профессор, нахмурив брови, несколько секунд молчал. Он не любил вопросов неуместных или вызванных простым любопытством.

Затем поднял голову, окинул живыми черными- глазами зал, снял очки, положил на кафедру. Только после этого ответил: Никогда не забывайте этих двух слов. Больной не бездушная машина, привезенная для ремонта. Больной — это целый мир. Душевный мир этой девушки — очень сложный, очень тонкий. Имел ли я право обрекать ее на излишние переживания? Наносить ей без нужды дополнительную душевную травму — преступление. Если бы все вы, особенно мужчины, стали подходить и осматривать ее, думаете, она позволила бы вам это?

Мы часто имеем дело с неповторимыми, не похожими на других, не отвечающими общим законам индивидуумами. Если с первой встречи больной почувствует неприязнь к врачу, весьма сомнительно, что лечение даст положительный результат. Теперь каждому из нас хорошо известно, что душа не есть что-то неземное, божественное, а реальное физиологическое явление — высшая деятельность нервной системы, психика человека.

Великие ученые прошлого — Сергей Петрович Боткин, Григорий Антонович Захарьин, Владимир Михайлович Бехтерев и другие известные клиницисты — показали на практике, что комплексное лечение тела и души является единственно правильным методом, и завещали нам идти этим путем. Никогда не забывайте слов великого Ивана Петровича Павлова: Человека, а не болезнь. Бесспорно, в наши дни медицина развивается не по годам, а по месяцам, по дням.

Но и жизнь не стоит на месте. Больные наши во многих случаях — люди высокой культуры, сложной психологии. Чтобы лечить их, надо не уступать им ни в общем культурном уровне, ни в тонкости мышления… Когда Гульшагида слушала профессора, перед глазами ее вставал родной Акъяр.

У себя в акъярской больнице, помня заветы лучших своих учителей, она старалась относиться к каждому больному как можно внимательней. Не всем ее коллегам нравилось. Находились люди, подозревавшие ее в карьеризме. Особенно трудно налаживались отношения с заведующим райздравом.

Завидев его, больные должны тушеваться, а не лезть на. После лекции слушатели, как всегда, окружили профессора. Гульшагида стояла чуть в стороне. Он увидел ее, подошел с легкой улыбкой. Учтите, приглашение остается в силе.

Пробормотала какие-то слова благодарности. Ей казалось, что Абузар Гиреевич не только знает о ее испытующем разговоре с Верой Павловной, но и догадывается о тайных ее мыслях. На ее счастье, слушатели не переставали донимать профессора вопросами. И она незаметно отошла в сторонку. Гульшагиде было очень грустно. Она спустилась вниз и долго сидела в больничном саду.

За последние два-три дня деревья оголились еще. На земле, куда ни глянь, всюду опавшие листья. Значит, в доме у них — без перемен. И в эту минуту ярко-желтый лист упал ей на колени. Она с минуту глядела на этот одинокий лист и по странной ассоциации вдруг вспомнила об Асии. Вскочила со скамьи и побежала в больницу. Не так-то легко было завоевать расположение Асии.

А я не желаю с утра до вечера твердить об одном и том же! Но Асия отвернулась к стене. Я хочу побыть одна. Хочу плакать, хочу терзаться! Говорят, человек живет своим будущим. А какое у меня будущее? Бывало, в деревне, в сумерках, я любила, облокотившись, смотреть из открытого окна.

Справа от нашего окна — ржаное поле, слева — широкие луга. А на лугу растут на длинных стеблях какие-то желтые цветы. Даже цвет их меняется от грусти — они кажутся уже не желтыми, а какими-то темными, словно окрашенными тоской… Вот ведь до чего доводило меня одиночество… Зачем она заговорила о желтых цветах, о закате, о тоске?

Чтоб у самой стало легче на душе? Ведь это для Асии — соль на рану. И верно, девушка, не помня себя, крикнула: Чем больше Гайто приглядывался к Борису, тем больше ощущал трагическую противоречивость его натуры.

Будучи решительным спорщиком в разговорах об искусстве, высказывая резкие мнения о поэзии и поэтах, в вопросах личных он совершенно терялся или превращался в глухого, порой бездушного человека. Его нельзя было считать заботливым сыном, он был довольно черств по отношению к родителям. Он явно страдал от недостаточного внимания женщин, но не умел с ними обращаться: Неумение держаться на людях постоянно доставляло ему унизительные мучения.

А ему нужны были признание, любовь, почет. Однажды он сказал с досадой своим приятелям: Но вот тебя увидят и скажут: Гайто только усмехнулся, услышав эти наивные, детские слова от человека, который не сделал ни малейшего усилия, чтобы хоть как-то завоевать это почетное место.

Гайто понимал, почему Поплавский не желал или считал невозможным заниматься собственной репутацией: Гайто не разделял его претензий на подобную мишуру — та жизнь, которую вел Борис, не предполагала атрибутов жизни всеми уважаемого поэта. У Бориса это вызывало раздражение и досаду. Он подозревал своих приятелей в измене; ему казалось, что его хотят унизить, обойти, устроить за его спиной литературную встречу и специально не пригласить его одного.

Гайто всегда удивляла такая мнительность, и он только пожимал плечами в ответ на реплики Бориса, улавливая в них интонации оскорбленного мелкого чиновника. Ему претили сцены вроде той, что он наблюдал однажды в открытом кафе на площади Бастилии. И тот, задохнувшись, ответил: Но теперь, когда вы сказали, что вы призрак, я вами восхищаюсь. Поглядывая на присутствующих, Гайто думал о том, что, несмотря на всю глупость разговора, в одном Борис был прав: И он сам призрак.

Да и кто из сидящих вокруг был настоящий?. Что-то настоящее, или стоящее, как считал Гайто, проскальзывало в их беседах с Поплавским, когда они вдвоем отправлялись на прогулку или кинематограф. В дружбу их отношения так и не переросли. Но однажды, я помню, он снял очки, и я увидел, что у него были небольшие глаза, неулыбающиеся, очень чужие и очень холодные.

Таким запомнил его Гайто. Борис действительно не только не умел любить, он не мог и дружить. Отношения, которые накладывали какие-либо обязательства — морального ли, делового ли характера, — угнетали его и, как ему самому казалось, ограничивали его свободу. Привязанность к конкретному лицу выражалась лишь в том, что он искал понимания и обычно не находил.

Но порой Газданову и Поплавскому было интересно. Их разговоры касались по большей части литературы и философии, и они шли гулять сначала по бульварам, потом заглядывали в кинематограф, — потом — снова пешком по бесконечным парижским улицам.

И тогда Борис преображался: Он видел мир словно в трубку волшебного калейдоскопа, и его описания были полны неожиданных сравнений. В такие минуты Гайто любовался Борисом. Они прекрасно осознавали разность своих характеров, но общие привязанности наполняли их прогулки тем неизъяснимым воодушевлением, которое порой возникает между заговорщиками, хранящими тайну. Они быстро выяснили, что допарижская жизнь их текла параллельно.

Они оба родились в году в столицах. Борис — в Москве, Гайто — в Петербурге. В году оба оказались на юге России, а в м — в Константинополе. Но до собраний Союза молодых поэтов и писателей на Данфер Рошро прежде никогда не встречались.

Оба они любили бокс — для Гайто Борис был одним из немногих тогдашних собеседников, который говорил о боксе со знанием дела, — и французских поэтов, творчество которых могли обсуждать часами. Но еще более важным для Гайто было собственное предчувствие: Борис — один из немногих живых существ, кто знает и понимает, каким должен быть настоящий художник, потому что он и сам был таковым.

Именно этим, по мнению Гайто, Борис отличался от других: Накануне они отдали туда свои произведения: Они писали по-разному, но чувствовали одинаково. Вода клубилась и вздыхала глухо.

БРАКИ, ПОСТРОЕННЫЕ ПО РАСЧЕТУ.(НА ОСНОВЕ РОМАНА Л. Н. ТОЛСТОГО «ВОЙНА И МИР») | polihousri.tk

Вода летала надо мной во мгле. Душа молчала на границе звука, Как снег, упасть решившийся к земле. А в синем море, где ныряют птицы, Где я плыву, утопленник готов, Купался долго вечер краснолицый Средь водорослей городских садов.

Но ничего этого не было — ни чумы, ни леса, ни корабля; и Павлов жил в дрянной парижской гостинице и работал, как все. Я подумал однажды, что, может быть, его же собственная сила, искавшая выхода или приложения, побудила его к самоубийству; он взорвался, как закупоренный сосуд, от страшного внутреннего давления… Я был одним из немногих его собеседников; меня влекло к нему постоянное любопытство; и, разговаривая с ним, я забывал о необходимости — которую обычно не переставал чувствовать — каким-нибудь особенным образом проявить себя — сказать что-либо, что я находил удачным, или высказать какое-нибудь мнение, непохожее на другие; я забывал об этой отвратительной своей привычке, и меня интересовало только то, что говорил Павлов.

Это был, пожалуй, первый случай в моей жизни, когда мой интерес к человеку не диктовался корыстными побуждениями — то есть желаниями как-то определить себя в еще одной комбинации условий.

Я не мог бы сказать, что любил Павлова, он был мне слишком чужд, — да и он никого не любил, и меня так же, как остальных.

  • Как я познакомилась с арабом в Фейсбуке (история Лилии)
  • Оживший роман Булгакова «Мастер и Маргарита» в фотопроекте студии «Ретроателье»
  • НА МОНПАРНАСЕ

Мы оба знали это очень хорошо. Я знал, кроме того, что у Павлова не было бы сожаления ко мне, если бы мне пришлось плохо; и убедись я, что возможность такого сожаления существует, я тотчас отказался бы от нее… В нем была сильна еще одна черта, чрезвычайно редкая: Он был un declasse, как и другие: Ибо не только таланту Поплавского, таланту с несомненными признаками гениальности, не переставал удивляться Гайто.

В неменьшей степени удивляла его способность Бориса, даже явная склонность, устраивать эксцентричные, порой ничем не оправданные выходки. Некоторых из них он лично стал свидетелем, о некоторых на Монпарнасе любили рассказывать не только недруги, но даже приятели Поплавского.

Как-то на одном из балов, устроенных в пользу Союза молодых писателей и поэтов в залах Русской консерватории, собралось много народу. Гайто запомнил, что буфет был очень хорош, и это не замедлило сказаться на состоянии публики. Собравшиеся пьянели на глазах, и в этом Борис явно опережал остальных.

Бал продолжался всю ночь, и когда под утро залы опустели, Инкинжимов уединился в одном из них со своей дамой.

Вскоре туда случайно забрел Поплавский и пригласил даму на танец. Развязность и неопрятный вид нетрезвого незнакомца даме явно не понравились, и она вежливо отклонила его приглашение. Потом, как ни в чем не бывало, уже слегка протрезвевший, вернулся в большой зал, где находились большинство собравшихся, и рассказал о случившемся, чем привел публику в явное замешательство.

Было заметно, что эффект, произведенный его выходкой, а точнее рассказом о ней, не доставляет ему ни малейшего удовольствия. Он продолжал сидеть с бесстрастным лицом, тогда как остальные члены Союза вынуждены были пойти извиняться перед знаменитостью за своего нахального товарища. Впрочем, Гайто не ходил, поскольку не считал себя ответственным за хамство Бориса. Он уже был наслышан о его эксцентричном поведении и раньше. А неподалеку с кем-то за столиком наша приятельница поэтесса Татида по фамилии Цемах, уверявшая, что ее род идет прямехонько от царя Соломона!

У Татиды близкой подруги Крыму Макса Волошина — оригинальное, очень узкое лицо с большим прямым скорее греческим, чем еврейским носом. Наружностью она обращала на себя внимание. И вот среди пивного веселья, хохота, криков вдруг — всеобщее замешательство. Сидевшие, как пружины, повскакали с мест. Сначала мы не могли понять, из-за чего весь сыр-бор?

Оказывается, сидевший за соседним с Татидой столиком совершенно неизвестный ей молодой человек, странный, неопрятно одетый, вдруг встал, подошел к Татиде и ни с того ни с сего дал ей пощечину. Татида вскрикнула, упав на стол головой.